Анна Санина
31-03-2022Старики щурились, плотнее кутались от пронизывающего ветра в ватники и до рези в глазах всматривались в горизонт. Только самые старые в это время рисковали выходить за порог. Берегли молодых и сильных, потому как случись что с кормильцем – погибнут все.
Мало того, считалось, что тот, кто на своем веку многое повидал и мудрости нажил, верней той напасти, что за порогом ждала, противостоять сможет.
Можно было и не выходить, но слишком тягостно было сидеть взаперти. Ждать, когда тьма начнет отступать окончательно и бесповоротно. Чтобы в душе расцвела вера, что все случилось, ждали первого знака. Знака, что позволит вскоре, пусть и не без боязни, но покинуть дом, увидеть и обнять других людей.
***
Порог дома традиционно строили на восток. Старики делали шаг в темноту и искали признаки малейшего просвета, но над горизонтом по-прежнему царила кромешная тьма. Ночь длилась и длилась, казалось, нет ей ни конца, ни края. И вместе с темнотой таяла надежда, и все тяжелее было переносить холод и ветер.
Старое солнце покинуло мир, не народится новое – не настанет день, не взойдут семена, не будет тепла и света, не будет жизни. Мир захватит хаос.
Ходят по земле мертвые, стучатся в двери, стонут на ветру и завывают в печные трубы. Зазеваешься – уволокут в подземное царство, а оттуда нет назад дороги. Разве что стать таким же беспокойным мертвецом.
Не ходи за порог в темное время, а коли имеешь жизненную надобность, бери с собой оберег и не слушай никого, какими бы речами он тебя не зазывал и на кого бы ни был похож.
Поговаривали, что нечисть в тёмные дни обретает такую силу, что приходит даже в образе святых. И говорит столь сладко и правильно то, что больше всего хочешь или боишься услышать, что невольно ей веришь.
А поверишь ей, потеряешь на миг бдительность - нет у тебя шанса вернуться назад.
***
В одну из самых темных ночей украли у Мирона дрова из поленницы. Как такое могло случиться, и кто рискнул прийти в непроглядную темень, чтобы поживиться чужим добром, неведомо.
В темное полугодие люди сплачивались, грели друг друга теплом сердец, помогали, кто чем может. Воровать в темное время гнусным делом считалось. И поди ж ты, в самые тёмные ночи, когда все сидели по домам и со двора ни ногой – кто-то не только вышел за порог, но рискнул дойти до чужого двора.
Мирон вернулся в избу. Дети спали на все ещё тёплой печке, отец сидел за столом при слабом свете лучины и еле слышно шептал какую-то молитву.
Тепла хватит ещё примерно на сутки, а дальше изба начнет неминуемо стыть, и тогда не жди пощады.
- Беда, - подсел он к отцу, - дрова украли!
Старик вздрогнул и светлыми глазами посмотрел на Мирона.
- Сынок, как же так? Как же мы?.. – в глазах его стало зарождаться отчаянье, - Давай я схожу, мне терять-то уж нечего.
- Куда тебе? Замело все, если и дойдешь и никого по дороге не встретишь, не хватит тебе сил на обратную дорогу.
Старик хотел ещё что-то возразить, но кивнул, соглашаясь.
- Ты только возвращайся, Мирон. Не справиться нам без тебя.
Старик тяжело поднялся, шаркая ногами, прошел в красный угол, вынул оттуда нательную икону на веревке и надел на шею сыну.
- Пусть она тебя бережет. И кого бы не встретил, не ходи с ним, какие бы речи он не вел. Иди себе своей дорогой.
Кивнул отцу, накинул и завязал потуже ватник. Взглянул на спящих детей и вышел в сени. Нащупал легкие сани для дров и шагнул за порог.
***
Некоторое время глаза привыкали к тьме, затем проступили знакомые очертания, и пошел Мирон прокладывать тропу, по колено проваливаясь в снег.
Недалеко отошел от дома Мирон, метнулась к нему женщина. Вроде как знакомая, соседка, что воспитывала в одиночку пару ребят.
И давай завывать-причитать, что украли у неё дрова, что нужно ей дойти только до большой поленницы, которая в поле у нее стоит. И если проводит её Мирон, то и с ним она по-соседски поделится. Дров много там, и на неё, и на Мирона пережить тёмное время хватит.
Нахмурился Мирон. Женщина вроде и знакомая, и беда у неё такая же, но завет отца помнит, никуда не идет. Ответил он, что дойдет до своей дальней делянки и поделится своими дровами. А как тёмные дни отступят, потом и к её поленнице сходить можно.
Заголосила женщина: «Куда ж ты меня, говорит, отвести хочешь, окаянный? Не знаю я твоей дальней делянки, а вот что нельзя сейчас ни за кем ходить, знаю. Боюсь я тебя, погибну, останутся дети мои сиротами.»
Жалко так заголосила, по-женски. Защемило у Мирона сердце, хотел уж шаг в её сторону сделать, да разогрелась под ватником икона, что отец надел перед выходом, и поостерегся Мирон.
«Ты, говорит, как знаешь, а я до своей делянки пойду. Хочешь – иди следом, поделюсь своими дровами, не хочешь – иди своей дорогой.»
И пошел себе потихоньку. Женщина причитала, слезы рукавами утирала, но поодаль шла.
Дошел Мирон до делянки, не встретил больше никого, покидал дров в сани сколько влезло и к женщине повернулся.
«Давай, говорит, свою котомку, загрузим её доверху, а как до места, где встретились дойдем, отложу я тебе ещё часть дров, вернешься за ними потом.»
Словно нехотя протянула женщина котомку, а как на место встречи вернулись, вцепилась в Мирона, не отпускает ни в какую.
Умоляет до дома её проводить.
Боязно ей стало вдруг совсем пропасть, когда почти домой пришла. И будто видела она, что всю дорогу идет за ними кто-то, но как оглянется, не видно никого. Только чувствует на себе голодный, ищущий взгляд.
Заколебался Мирон. Вроде знает он дорогу к соседскому дому, столько раз по светлому времени за детишками ходил, дружили они семьями.
Не в незнакомое место все-таки идет.
Решился он и пошел в направлении соседского дома. Обрадовалась соседка. Соловьем заливается, благодарит, а икона под тулупом все сильнее греется, кажется, ещё немного и загорится ватник. Если поначалу казалось Мирону, что сам себе он придумывает это, то сейчас боль такая была, что не отмахнешься никак.
Остановился Мирон. Уже окошки соседской избы впереди светятся. Совсем чуть-чуть дойти осталось, но не может он дальше и шагу ступить.
«Давай, говорит, я здесь тебе дрова сгружу и отсюда посмотрю, что до дома ты дошла. Устал я сильно. Меня тоже дома ждут.»
Разозлилась соседка. Попрекать стала. «Что же, говорит, ты за человек такой, что дело на полпути бросаешь? Совсем чуть-чуть нам осталось.»
И за собой его за рукав тянет. И чем сильнее тянет она, тем больше сомневается Мирон, и чует, что не нужно ему с ней идти. Даже по знакомой с детства дороге. Даже, если он идет как будто впереди.
А соседка не унимается. Уже всем телом навалилась. И сила в этом теле немеряная.
«Сам не пойдешь, силком потащу», - кричит!
Будто очнулся Мирон. «Не пойду, говорит с тобой, нет на это моей воли. А коли нет моей воли, то нет у тебя надо мной власти.»
Зашипела соседка! Покорежило её. «Не пойдешь со мной, не пущу тебя домой, выбьешься из сил и замерзнешь на улице.»
Рассмеялся Мирон. «Чем меньше я тебе верю, тем меньше сил у тебя. А уж до дома я как-нибудь дойду. Не ходил я по незнакомым дорогам, ни на шаг не сворачивал, только по одному мне известным ориентирам шел.»
Так что бывай! Развернулся, подхватил санки и прочь пошел.
Раздался из-за спины вой, такой, что до костей пробрал.
Вздрогнул Мирон и на небо посмотрел. Светлело небо, его черноту прорезал первый луч, возвещая рождение нового солнца и начало конца тёмных ночей.
Обернулся Мирон, а на месте соседки только куча тряпья навалено.
И не светятся больше окошки в её доме, гуляет ветер в пустых ставнях.
«Хорошо же она меня заморочила!
И вправду, знал я её. Только ребенком, когда приходил играть с её детьми – моими друзьями. А потом сгинула она в одну из тёмных ночей, дети выросли, завели свои семьи и стоял с тех пор дом пустой, заброшенный, ветшал от времени…»
Новое солнце всходило над горизонтом.
Мирон шел домой.
Январь 2021